Мы, взрос­лые, любим повто­рять: «Детство без­мя­тежно. Детство — это счаст­ли­вейшая пора жизни. Детство — это радост­ная весен­няя заря чело­ве­че­ского бытия».

Часто говорят, что детство — это пол­нейшее и без­за­бот­ное счастье.

Так ли? Без­мя­тежно ли детство?

Вооб­ра­зите, что вы сейчас не в комнате, не в вагоне метро с книжкой в руках, а занесло вас неве­до­мой силой на некую неве­до­мую планету. Ну, Марс, что ли, возьмем для большей безопас­но­сти и бли­зо­сти. Ока­зались вы на Марсе, огля­ну­лись окрест себя и увидели не мертвые про­сторы, а жизнь. Надо при­спо­со­биться к ней. Во-первых, надо узнать, как что назы­ва­ется вокруг. Для этого нужно понять язык марсиан.

А потом научиться вести себя так, как тут принято.

И эти «нужно» никогда, кажется, не кон­чатся.

Нужно овла­деть мно­же­ством мар­си­ан­ских житейских правил, иначе еще неиз­вестно, чем кон­чится ваше пре­бы­ва­ние на Марсе.

Вот при­мерно такие же спо­соб­но­сти должен про­явить человек в счаст­ли­вейшую и без­мя­теж­ную пору своих детских лет. Шаля и играя, он должен узнать: вот я и вот — не я, а мир вещей, мир зверей, мир людей. И позна­ние мира — это не просто меха­ни­че­ское накоп­ле­ние наблю­де­ний: вчера человек не знал, что такое дождь, а сегодня утром увидел его и заодно узнал, что бывают на свете водо­сточ­ные трубы, что воробьи от холода нахох­ли­ва­ются и пре­вра­ща­ются во взъеро­шен­ные клу­бочки. Это были утрен­ние откры­тия, а в полдень он узнал, что если испу­гать котенка, шерсть на нем станет дыбом, а глаза вспых­нут зеле­ными огонь­ками.

В этом ли суть откры­тий детства?

Нет.

Они куда сложней. Вспо­мнить это дано не всякому.

В детстве человек и счаст­лив, и умен. По-своему. Но он не может быть один, он не должен оста­ваться оди­но­ким и непо­ня­тым. И тут дело не только в том, чтобы его вовремя кормили, одевали и выво­дили гулять. Ребенку нужно, чтобы к нему отно­си­лись именно как к чело­веку, достой­ному ува­же­ния, любви и вни­ма­ния.

Действи­тельно, при­смотри­тесь к детским играм, рисун­кам, при­слу­шайтесь к речи детей — и вы увидите, каким сол­неч­ным, ярким, пере­пол­нен­ным самыми неве­ро­ят­ными чуде­сами видится им мир. Даже в страш­ных сказках улав­ли­вают они своим чутким слухом что-то радост­ное, а в буд­нич­ных про­ис­ше­ствиях видят то необы­чайное, зна­чи­тель­ное, что усколь­зает от взрос­лых.

За эту празд­нич­ность ощу­ще­ний и любят детство и вспо­ми­нают о нем с бла­го­дар­но­стью всю жизнь. За празд­нич­ность ощу­ще­ний, а не за отсут­ствие забот.

Старшие не должны отни­мать у детей радости, при­зем­ляя их востор­жен­ное удив­ле­ние, воз­ни­ка­ю­щее от позна­ния бес­ко­нечно нового, непре­рывно меня­ю­ще­гося мира.

Мы все хотели бы помнить, как длинны были в детстве дни, как много событий уме­ща­лось в каждом часе, как приятно было летать во сне, как высок был обычный потолок в комнате, огромен сад возле дома, таин­ственна бли­жайшая роща.

Но кто действи­тельно помнит насто­я­щие лучи вокруг солнца? Кто помнит, как неот­ра­зимо пахнут новые игрушки, новые книжки? Кто помнит, какими тор­же­ствен­ными и зна­чи­тель­ными пред­став­ля­ются самые обычные события и какими необы­чайными нитями связаны все пред­меты? Лишь чудом иногда задер­жи­ва­ются в памяти эти далекие картины.

Поле, белое и пока­чи­ва­ю­ще­еся, с острым запахом ромашек. Неожи­данно появив­ша­яся вдали мать... Ее голос... Солнце, от кото­рого радостно разо­шлись во все стороны тонкие, как палочки, сияющие лучи.

Их никогда не видят взрос­лые, а дети видят.

И даже рисуют.

Не слу­чайно на детских рисун­ках такие чистые краски. Зеленые — яркие, как первая трава, красные — такие, аж дух захва­ты­вает. Точно так же, без полу­те­ней, видится в детстве добро и зло. В детстве или любят или ненави­дят, посту­пок здесь может быть или хорошим или плохим, а не средним.

Опыта, знаний еще нет, но до крайно­сти обострено вос­при­ятие пре­крас­ного и урод­ли­вого, искрен­но­сти и фальши.

Да, немно­гим удается унести с собой из детства умение видеть красоту и сохра­нить све­жесть чувств. Но только тот человек духовно молод, кто умеет, как в детстве, радо­ваться и удив­ляться таин­ствен­но­сти закат­ного неба и суме­реч­ных город­ских улиц, кто заме­чает, как кру­жатся в светя­щихся облаках птицы, чув­ствует запах зем­ля­ники и разо­гретой солнцем хвои в лесу. Именно этим людям, свежо вос­при­ни­ма­ю­щим мир, мы бываем обязаны насла­жде­нием слушать музыку, читать хорошие книги, видеть насто­я­щую живо­пись. Они рас­кры­вают перед нами в звуках, цвете, слове красоту и муд­рость мира, потому что талант и начи­на­ется с детской впе­чат­ли­тель­но­сти и спо­соб­но­сти откры­вать в обы­ден­ном пре­крас­ное, помно­жен­ное на жиз­нен­ный опыт и духов­ную зре­лость.

Но порой непо­ни­ма­ние старших отго­ра­жи­вает их от жизни детей.

— Папа, я шел от бабушки, — захле­бы­ва­ется от воз­бу­жде­ния пяти­лет­ний мальчик, — увидел медведя, застре­лил его из этого ружья...

— Не ври, — пре­ры­вает отец востор­жен­ный рассказ.

А разве это было враньем? Если бы отец вни­ма­тель­нее посмотрел на малыша, то понял бы, что тот не солгал. Да, шел от бабушки, увидел медведя, ловко сорвал с плеча ружье, метко при­це­лился и единым выстре­лом убил зверя наповал. Он смелый и меткий стрелок, он герой, он знал, что все это слу­чи­лось, и хотел рас­ска­зать обо всем отцу. А тот не понял, не поверил, и для маль­чика это стало драмой, потому что для ребенка игра — игра, но и жизнь.

К. С. Ста­ни­слав­ский говорил арти­стам Худо­же­ствен­ного театра: «Когда вы дойдете в искус­стве до правды и веры детей в играх, тогда вы сможете стать вели­кими арти­стами».

В уте­ше­ние тем, кто хочет непре­менно видеть в детских играх раци­о­наль­ный элемент, могу сказать, что элемент этот есть. Если маль­чишки, сидя на берегу реки у костра, мечтают когда-нибудь выйти в зеленые волны океана, то для начала они непре­менно нау­чатся пере­плы­вать эту самую речку, на берегу которой сидят. Входя в ее холод­ные, быстрые воды (это тоже требует усилия воли), они вооб­ра­зят себя отваж­ными море­хо­дами.

И, мечтая о геро­и­че­ских делах, бродя по окрест­ным лесам, строя шалаши, пре­сле­дуя вооб­ра­жа­е­мых шпионов, ребята взрос­леют.

Извечны казаки-раз­бойники, дочки-матери, сле­до­пыты-раз­вед­чики! Сколько харак­те­ров отшли­фо­ва­лось в этих играх!

Я не встре­чал среди детей раз­вед­чи­ков трусов, которые, попав в плен, выда­вали бы врагам тайну, несмотря на то что в игре, как и в жизни, свои суровые законы.

Если, выгля­нув в окно, вы увидели, что несколько маль­чу­га­нов прыгают с крыши сарая в песоч­ную кучу, то знайте, что они, отважно рас­пах­нув дверь меж­звезд­ного корабля, бро­са­ются в без­дон­ную, звезд­ную черноту. При такой фан­та­зии миг, когда нужно спрыг­нуть с крыши, требует тоже напря­же­ния воли.

Я не знаю, дано ли будет взрос­лым, про­мчав­шись через ледяную черноту космоса на сосед­нюю планету, пережить восторг, какой испы­ты­вают дети, отправ­ля­ясь тем же марш­ру­том через комнату на стульях, опро­ки­ну­тых для «досто­вер­но­сти».

И пожалуй, это пре­ступ­ле­ние — раз­дра­женно раз­ру­шать их фан­та­зию:

— Что тут тво­рится! Во что пре­вра­щена комната!

Послед­нее время стало модным вос­хи­щаться необык­но­венно ранним раз­ви­тием дет­ского ума. Нынеш­нее поко­ле­ние, мол, осо­бен­ное: дети не те, что были в трид­ца­тые, соро­ко­вые, пяти­де­ся­тые годы. А уж об их сверст­ни­ках, живших сто лет назад, и гово­рить не при­хо­дится!..

Это свое­об­разная кон­цеп­ция наших дней. Дока­за­тель­ства в ее пользу при­во­дят разные.

Первое: берутся для срав­не­ния книжки, напи­сан­ные спе­ци­ально для детей в неза­па­мят­ные времена, и срав­ни­ва­ются с совре­мен­ными: ну, напри­мер, какие-нибудь «Олины затеи» в «рос­кош­ном колен­ко­ро­вом пере­плете» с любой мало-мальски удачной совре­мен­ной книжкой.

Срав­нить нельзя! Под «рос­кош­ным колен­ко­ро­вым пере­плетом» содер­жа­лась история о том, как к богатой изба­ло­ван­ной девочке, конечно с добрым сердцем, при­во­зят несчаст­ную сироту из деревни. Мать ее умерла, отец — мужик Иван — страшно пьет и изби­вает свою дочку-ангела. Кре­стьян­ская девочка Оля ока­зы­ва­ется изоб­рета­тель­ной выдум­щи­цей. Она чудесно играет с гос­под­ской дочкой в куклы, забыв, разу­ме­ется, об отце и малень­ком брате. Идил­ли­че­ская дружба двух малень­ких пре­лест­ных, как резвые птички, подру­жек длится до тех пор, пока не при­хо­дит пора барышне ехать в пансион. Затей­ница Оля, зали­ва­ясь слезами и целуя от уми­ле­ния руки своей подруге, бла­го­да­рит ее за участие к ней, бедной сиротке. Затем одна уезжает в пансион, а другая отправ­ля­ется к отцу, «пьяному мужику Ивану», поскольку раз­вле­кать-то теперь больше некого, в барском доме она не нужна.

Впрочем, даль­нейшая судьба «затей­ницы Оли», кре­стьян­ской девочки, автора и не волнует: «главная автор­ская задача» — уми­литься добрым сердцем барышни.

Конечно же, подоб­ная «лите­ра­тура» никоим образом не выдер­жала бы критики сего­дняш­них юных чита­те­лей.

Их не обма­нешь такими книж­ками. Эпоха не та, и ребята не те.

Но говоря о том, что «Олины затеи» «не прошли» бы у наших ребят, можем ли мы всерьез утвер­ждать: вкус наших ребят, миро­воз­зре­ние их настолько сфор­ми­ро­ваны в самые ранние годы, что они спо­собны обо всем судить и все оце­ни­вать чуть ли не с позиций малень­ких кан­ди­да­тов наук?

Да, в наши дни дети смотрят теле­ви­зор, слушают радио, ходят в кино, полу­чают большую инфор­ма­цию.

Все это верно. Объем этой инфор­ма­ции, обру­ши­ва­ю­щейся на головы наших детей, очень велик.

Но не слишком ли большое зна­че­ние придаем мы тому, что дети наши знают слова «космос», «спутник», «ракета» или щего­ляют знанием марок самых разных авто­ма­шин? Между такой осве­дом­лен­но­стью и умением думать и чув­ство­вать лежит дистан­ция огромнейшего размера. Осве­дом­лен­ность — это только первая ступень раз­ви­тия духов­ного мира ребенка. Он многое слышал, любо­зна­тель­ность его раз­бу­жена, — и все. Теперь дело вос­пита­теля объ­яс­нить эти факты, поза­ботиться о том, чтобы знания стали раз­но­сто­рон­ними, дело вос­пита­теля помочь ребенку познать окру­жа­ю­щий мир, научить юного чело­века думать и чув­ство­вать. А научиться всему этому для совре­мен­ных детей ничуть не легче, чем было когда-то для пре­ды­ду­щих поко­ле­ний. Вот почему роль вос­пита­те­лей ста­но­вится все более важной. Действи­тель­ность требует от людей все большей энергии, ума, а потому все боль­шего вни­ма­ния к детям. Неко­то­рые же вос­пита­тели, бес­по­мощно вздыхая, опус­кают руки: вроде, мол, и вос­пи­ты­вать нечего, дети теперь умней взрос­лых.

Из того, что дети весьма и весьма инфор­ми­ро­ваны, нельзя опро­мет­чиво делать вывод о том, будто они... пере­стали быть детьми. Детский ум, детские спо­соб­но­сти очень спе­ци­фичны. Многие говорят, что испы­ты­вают насла­жде­ние, беседуя с детьми. Но насла­жда­ются они не тем, что их собе­сед­ники говорят, как равные им опытные люди, нет-нет, а тем, какие неис­чер­па­е­мые воз­мож­но­сти позна­ния таит в себе раз­ви­ва­ю­щийся чело­ве­че­ский мозг. Спо­соб­ность улав­ли­вать объ­яс­не­ния, накап­ли­вать знания с самых ранних лет у чело­века гро­мад­ная. Мозг жаждет пищи.

Осо­бенно важно не при­ту­пить эту дра­го­цен­ную спо­соб­ность схва­ты­вать на лету мысли.

Мне кажется, широкая, но хаоти­че­ская осве­дом­лен­ность идет скорей во вред ребенку, чем на пользу. Если сегодня, включив теле­ви­зор, он смотрел фильм для взрос­лых, завтра — эстрад­ный концерт, за ним попу­ляр­ную лекцию, то в этом калейдо­скопе он ничего не успе­вает понять и почув­ство­вать. Ребенок преж­де­вре­менно пре­сы­ща­ется впе­чат­ле­ни­ями, но не умеет осмы­слить уви­ден­ного, не испы­ты­вает уже никаких эмоций и оди­на­ково рав­но­душно смотрит рекламный фильм, снятый по заказу Гос­страха, и фило­соф­ски глу­бо­кие кадры из «Войны и мира». Широта знаний и глубина пережи­ва­ний не всегда мирно ужи­ва­ются в детском воз­ра­сте. Но из-за взрос­лого эгоизма и невни­ма­ния к духов­ному миру ребенка мы иногда совер­шенно не желаем щадить нежный возраст детей. Пусть они роди­лись во второй поло­вине про­све­щен­ного XX века и им пред­стоит познать очень многое, — они дети, и нельзя лишать их радости ощущать юный возраст, абсо­лютно ни к чему делать из них малень­ких ста­рич­ков.

Одним словом, я за то, чтоб будить в душе ребенка добрые чувства, свойствен­ные именно его воз­расту, и я реши­тельно против того, чтоб вос­пи­ты­вать все­знаек, которые могут гово­рить обо всем, как взрос­лые, на самом деле еще очень многого во взрос­лом мире не понимая...

Нужно про­яв­лять такт по отно­ше­нию к детям, не гово­рить при них обо всех своих делах и заботах, как это часто слу­ча­ется.

Празд­нич­ный вечер. К роди­те­лям пришли родные, друзья. Взрос­лые сидят за столом, шутят.

— Ниночка, почитай нам, пожа­луйста, стихи. Что ты выучила сегодня в садике?

Пяти­лет­няя Ниночка читает стихи, поет песенку, всем приятно послу­шать милый детский голосок. Девочка оста­ется за столом, при­ни­мает участие в раз­го­воре, бросает какие-то свои реплики. Очень наивные, ребячли­вые, они смешат гостей. А через два-три года Ниночка уже совер­шенно при­вы­кает к тому, что она может бесе­до­вать со всеми, выска­зы­вать свои сужде­ния и дер­жаться, как равная, с мами­ными и папи­ными дру­зьями. Не понимая инте­ре­сов и забот взрос­лых, она дает советы, спешит выска­зать свое мнение.

Я не считаю, что взрос­лые должны каждый раз обры­вать ребенка: «Тебя не каса­ется». Но до этого и не дойдет, если обе­ре­гать ребят от слишком ранних «взрос­лых» впе­чат­ле­ний.

Как-то я зашел пообе­дать в кафе. Рядом со мной за столом ока­за­лась такая Ниночка с мамой. Девочке было лет две­на­дцать. Она сооб­щила, что учится в английской и музы­каль­ной школах; что театр на Таганке, конечно, говорит какое-то новое слово, но как дра­ма­тург ей ближе всего Розов, хотя его послед­ние искания пред­став­ля­ются ей несколько спор­ными.

Мать, млея, слушала лепет своей девочки. Когда при­не­сли меню, она пере­дала его дочке, и та сама зака­зала офи­ци­антке обед:

— На закуску ветчина? Она у вас жирная? Нет, мама, это не годится для твоей печени.

— Она у нас и меди­цин­ские спра­воч­ники читает, — пояс­нила мать.

А я смотрел на нервное, усталое личико девочки, напря­женно разы­гры­вав­шей роль взрос­лого чело­века и заученно повто­ряв­шей чужие, услы­шан­ные где-то фразы о лите­ра­туре, поли­тике, театре... И мне было жаль ребенка: слишком рано кон­чи­лось ее детство. Детское обаяние, непо­сред­ствен­ность были утра­чены. Духов­ной глубины опыта взрос­лых быть не могло, так же как и соб­ствен­ных сужде­ний о сложных про­бле­мах жизни. Было только желание, чтоб все заметили, какая она умная, исклю­чи­тель­ная.

А разве это должно было зани­мать две­на­дца­ти­лет­него ребенка?

Любовь и при­вя­зан­ность к людям, к живот­ным, к природе, первое чувство дружбы и това­ри­ще­ства, первая бла­го­дар­ность за добро, нена­сыт­ная любо­зна­тель­ность — вот что должно напол­нять духов­ный мир ребенка, раз­ви­вать его фан­та­зию и вооб­ра­же­ние.

Знаток юной души писа­тель и педагог А. Мака­ренко утвер­ждал: «Трудно пред­ставить себе такую тему, которая не могла бы быть пред­ло­жена детям». Дело, стало быть, не в том, какие темы пред­ла­гать детям — запрет­ных тем нет! — а в том, как их ставить. В доход­чи­вой, ясной форме с детьми можно гово­рить о жизни во всех ее про­яв­ле­ниях, о добре и зле, лжи и правде, чести и бес­че­стии, хра­бро­сти и тру­со­сти. Детям нужна богатая живо­т­вор­ными вита­ми­нами духов­ная пища, им нужно высо­ко­и­дейное искус­ство — искус­ство, которое вос­пи­ты­вало бы в них высокие эстети­че­ские чувства, поро­ждало бы потреб­ность бороться за осу­ще­ствле­ние высоких идеалов.

Человек — это ряд его поступ­ков», — писал Гегель. И в этом ряду нет ничего слу­чайного, незна­ча­щего. Один спешит на работу — всех рас­тал­ки­вает, бро­са­ется первым в двери авто­буса. Другой и на этом корот­ком отрезке пути оста­ется дели­кат­ным. Путь-то этот не только на работу. Это пят­на­дцать минут из жизни, из жиз­нен­ного пути.

Бывает, входит в комнату незна­ко­мый человек. Здо­ро­ва­ется. Говорит как будто обычные слова: «здрав­ствуйте», «добрый день». Про­бу­дет недолго и уйдет, оставив после себя хорошее, при­ят­ное впе­чат­ле­ние.

«Оба­я­тель­ный человек», — говорят о нем. Секрет его обаяния прост: он умеет себя держать в обще­стве, умеет скры­вать дурное настро­е­ние, владеть собой. Он вни­ма­те­лен к окру­жа­ю­щим, вежлив. Пони­мать веж­ли­вость, мне дума­ется, надо очень широко: это манера обра­ще­ния не только с людьми, но и с без­за­щит­ными живот­ными, и береж­ное отно­ше­ние к природе, потому что один из первых законов веж­ли­во­сти — защита слабого.

Как-то я выска­зал эту мысль на встрече с моими чита­те­лями и получил записку:

«Веж­ли­вость, она и есть веж­ли­вость, и ничего больше. Не смор­кайся в пальцы, не плюй на пол, не чешись, ну и так далее — вот ты и вос­питан­ный человек, вот и вся наука, что тут еще фило­со­фию раз­во­дить? »

В полеми­че­ском пылу неожи­данно для самого себя автор записки назвал «веж­ли­вость» фило­со­фией. А ведь манеры чело­века — это действи­тельно фило­со­фия пове­де­ния. Кстати, книги о хорошем тоне — от самых давних до новейших — в биб­лио­те­ках стоят именно в разделе фило­со­фии, этики. «Этика», «этикет» — слова одного корня. Хорошие манеры — это этичное отно­ше­ние к людям, дурные — неэтич­ное.

Ничего не дела­ется «просто так», слу­чайно. Когда человек говорит спо­койно, ровным голосом, это не значит, что он неэмо­ци­о­на­лен. Просто он хорошо вос­питан.

Вос­питан­ный человек никогда не поз­во­лит себе кричать и грубо раз­го­ва­ри­вать с людьми, и осо­бенно с теми, кто ниже его по поло­же­нию. Он пони­мает, что грубый тон только роняет его в глазах собе­сед­ника.

Фило­со­фия пове­де­ния имеет свои законы, которые нужно знать, а не откры­вать всякий раз заново. Каждое поко­ле­ние не изоб­ретает заново алфавит, цифры, не откры­вает вновь законы есте­ствен­ных наук. Точно так же, нам дума­ется, не лишним будет обучать неслож­ной, но каждому нужной науке чело­ве­че­ских вза­и­мо­от­но­ше­ний.

К примеру, в вагон вошла пожилая женщина, сво­бод­ных мест нет, и у нор­маль­ного моло­дого чело­века есте­ственно воз­ни­кает мысль усту­пить ей место.

Часто при­хо­ди­лось слышать от ребят и взрос­лых, что многих инте­ре­сует про­блема пове­де­ния, другими словами — совет­ского этикета. Хорошие манеры, не рав­но­значны ли они жеман­ству?

И что же? Неко­то­рые запаль­чиво заяв­ляют: «Одно дело манеры, другое — истин­ная душев­ная красота. Плевали мы на разные ломанья-кри­вля­нья, подавай нам духов­ную красоту, а не при­твор­ство, этикеты! Князья-графы выис­кались... Была бы душа хорошая — осталь­ное при­ло­жится».

Другие оправ­ды­ва­ются: «Да нет, мы не князья-графы, но хамство оскорб­ляет, трав­ми­рует, нервную систему рас­ша­ты­вает, так что давайте, това­рищи, будем взаимно вежливы».

Конечно, бывает, что за внешней гру­бо­ва­то­стью скры­ва­ется тонкая и нежная душа.

А если бы этой внешней гру­бо­ва­то­сти, положим, не было, разве тот же человек не выиграл бы в наших глазах? Слу­ча­ется, конечно, и нао­бо­рот: хорошие манеры при­кры­вают черст­вость и бес­сер­деч­ность. Но тут нужно обра­щать свое вни­ма­ние именно на черст­вость и бес­сер­де­чие, а не на внешне бла­го­при­стойные манеры, их при­кры­ва­ю­щие.

Наконец, между эти­кетом и жеман­ством в созна­нии неко­то­рых возник знак равен­ства. Хотя тут — обрат­ная зави­си­мость: жеман­ни­ча­нье часто начи­на­ется с невос­питан­но­сти. Бывает, к примеру, так. Гости сели за стол. И вдруг кто-то начи­нает перети­рать бумаж­ными сал­фет­ками нож, вилку, ложку. Напо­ми­нает мне это почему-то, как лакей Смер­дя­ков из «Братьев Кара­ма­зо­вых», прежде чем съесть кусок, долго рас­смат­ри­вал его, подняв вилку на свет. Что это, чисто­плот­ность или неуме­ние вести себя в обще­стве?

Без­условно, второе.

Все это лишний раз пока­зы­вает, что нам очень нужны книги о совет­ском этикете.

Недавно мне попа­лась на глаза ста­рин­ная книга. Назы­ва­лась она «Об обра­ще­нии с людьми», и на титуль­ном листе было озна­чено: «Санкт-Петер­бург, 1810 год». Я загля­нул в оглав­ле­ние. Назва­ния глав были изло­жены длинно и нето­ро­пливо: «Надобно ста­раться о действи­тель­ном совер­шен­стве, а не об одном только при­зраке его», «Не надобно гово­рить слишком много и скучно», «Не надобно никого вме­ши­вать в частные свои распри».

«Искус­ство казаться реши­тель­ным, утон­чен­ным, прав­ди­вым, остро­умным, искус­ство не слишком рас­про­стра­няться в своих выра­же­ниях, рас­ска­зы­вать все забавно, не под­вер­гая осме­я­нию соб­ствен­ных своих поступ­ков, — есть один из вели­чайших даров, которым только вен­ча­ются чело­ве­че­ские усилия. Притом надобно обра­щать вни­ма­ние на все внешнее, осо­бенно на лицо. Не надобно делать каких-нибудь гримас».

Язык книги был вычур­ным, но мысли пока­зались мне не слишком уста­ре­лыми.

«...Осанка и тело­дви­же­ния должны быть бла­го­родны. Не надобно, подобно про­стому народу (вот, пожалуй, где только и почув­ство­вался 1810 год!), в мало­важ­ных и вовсе никакой страсти не выра­жа­ю­щих раз­го­во­рах делать слишком сильные дви­же­ния головой, руками. Надобно прямо, но учтиво и скромно смотреть в лицо людям, а не дергать за рукав, пуго­вицы...»

Собрав­шись с духом, автор все же пере­чис­ляет и то, о чем в «сих листках» подробно гово­рить не при­стало, ввиду «ува­же­ния к чита­телю» :

«Непри­лично пре­ры­вать раз­го­вор других людей, надобно принять тарелку или другое что-нибудь, пред­ла­га­е­мое нам и даже тогда, когда бы сего не хотели, дабы не заставить других напрасно для нас тру­диться... сколько можно менее надобно в обще­стве ста­но­виться спиною к другим... важ­нейшей особе всегда надобно давать место на правой стороне; надобно быть уме­рен­ным в своем голосе, не кричать, а гово­рить, впрочем понятно, наблю­дать осанку в походке. Сопро­во­ждая женщину, для предо­сто­рож­но­сти надобно идти на правой стороне, при схо­жде­нии с крутой лест­ницы надобно поз­во­лить идти вперед женщине, а при вос­хо­жде­нии на оную — самому».

Закан­чи­ва­ются советы таким рас­су­жде­нием:

«Людям все это вну­ша­емо бывает в первых летах юности.

Напо­ми­наем только, что сии мало­важ­ные пред­меты в глазах многих людей не так мало­важны».

Я совер­шенно согла­сен с автором этой ста­ро­дав­ней книги. Речь-то ведь не о том, как, когда и кому вручать визит­ные кар­точки, а о необ­хо­ди­мых повсе­днев­ных прави­лах пове­де­ния.

Если ребенка вовремя не научить правильно сидеть за столом, не чавкать, не болтать ногами, не вме­ши­ваться в раз­го­воры взрос­лых, — это значит упу­стить что-то очень важное в его вос­пита­нии.

Радость. Визг. Ребенок, забрав­шись с ногами на диван, хватает кого-то за нос, ловит за хвост кота.

Выра­же­ние обиды: рыдания, вопли, топанье ногами.

Виноват ли ребенок в том, что про­яв­ле­ния его чувств нестер­пимы для окру­жа­ю­щих?

Нет. Просто его не научили эле­мен­тар­ным прави­лам про­яв­ле­ния своих чувств, и он ока­зался совер­шен­ным дикарем.

А вот такие сцены...

Возле билет­ной кассы кон­сер­ва­то­рии выстро­и­лась очередь; пред­поло­жим, что все это знатоки и цени­тели музыки. Они готовы отсто­ять долгое время за пред­ва­ри­тель­ными тало­нами, по которым потом получат билеты. И вдруг про­но­сится слух, что число талонов будет меньше, чем пред­по­ла­га­лось, и выда­вать их будут не в кассе № 1, а в кассе № 2 и нужно перейти к другому око­шечку.

Вмиг исчезло бла­го­душ­ное спо­койствие людей, только что мирно бесе­до­вав­ших о музыке, о пиа­ни­стах и певцах. Все бро­са­ются, ста­ра­ясь опе­ре­дить друг друга, к другой кассе. Раз­дав­лены чьи-то очки, рас­топ­тан обро­нен­ный кем-то букетик цветов.

В итоге корот­кого сра­же­ния за лучшие места первыми ока­зы­ва­ются наи­бо­лее выно­сли­вые молодые люди, за ними — самые энер­гич­ные женщины, где-то в конце те, кому не по силам или совестно участ­во­вать в этой баталии.

Разве хорошо, что у неко­то­рых любовь к музыке иногда про­яв­ля­ется в такой форме?

Но, может быть, главное в людях — это искрен­ность и непо­сред­ствен­ность, а вос­пита­ние лишает чело­века этих дра­го­цен­ных качеств?

Да, искрен­ность — это пре­крас­ное свойство харак­тера. Но нужно раз­ли­чать искрен­ность и рас­пу­щен­ность. Разве можно назвать неис­крен­ним того, кто в любой, даже самый тяжелый для него момент умеет не отрав­лять жизнь окру­жа­ю­щим?! И разве в том про­яв­ля­ется прямота, чтоб сначала «искренне» выска­заться, чуть ли не оскор­бить, а потом, когда отлегло от сердца, снова вер­нуться к обыч­ному тону? Вспылил — и прошло.

Невы­дер­жан­ный человек сам же стра­дает от своей рас­пу­щен­но­сти. Он не только мало-помалу теряет друзей, но и ста­но­вится все нервней, раз­дра­жи­тель­ней. А если при этом есть семья, дети... Ребенок слышит, как роди­тели говорят при нем раз­дра­жен­ным тоном, как закри­чала на своего малень­кого сына соседка, видит, как пнул сапогом под­вер­нув­ше­гося под ноги щенка обо­злен­ный чем-то отец...

Значит, так надо посту­пать, если ты чем-то недо­во­лен, раз­дра­жен, устал, — такой вывод делает ребенок. Вырас­тает он, и, смотришь, сам начи­нает «срывать зло» на любом, грубить людям, если не в духе.

Очень важно с детства поднять цену ува­же­нию. Уважая других, ты ува­жа­ешь и себя.

Ты звонишь при­я­телю, и тебе не обидно, если кто-нибудь из его домаш­них вежливо ответит:

— Витя, позвони, пожа­луйста, попозже. Шура сейчас делает уроки, и я не хочу его отры­вать.

А ведь как часто ответ бывает совер­шенно бес­це­ре­мон­ным :

— Тебе делать нечего, что ты все звонишь? Занят Шурка, не подойдет!

В другой раз Витя, воз­можно, услышав такой ответ, вообще ни слова не сказав, испу­ганно повесит трубку. А когда станет постарше, то позво­нит и, не здо­ро­ва­ясь, отры­ви­сто бросит:

— Шуру мне!..

Как гру­бость, так и фаль­ши­вая востор­жен­ность в отно­ше­ниях оди­на­ково уродуют харак­тер. Говорят, тон делает музыку. Именно тон раз­го­вора старших с младшими сильней всего влияет на харак­тер и нрав ребенка. Он очень чутко улав­ли­вает, где есть под­лин­ное чувство и где его имита­ция. Своим безоши­боч­ным чутьем дети тотчас отли­чают доброту под­лин­ную от фаль­ши­вого сюсю­ка­нья, видят, когда человек испы­ты­вает восторг, а когда ими­ти­рует это чувство.

Если посто­янно терзать свой слух фаль­ши­выми тонами, ухо пере­стает раз­ли­чать их. Точно так же и дети при­вы­кают к ходуль­ной востор­жен­но­сти, фальши и наконец сами усва­и­вают эти вуль­гар­ные способы выра­жать свои чувства и настро­е­ния.

А к верному тону надо при­учаться с детства.

В квар­тире жили две семьи : мать с шести летней дочкой Ниной и муж с женой, астро­номы, пожилые люди. Жили мирно. Нина уважала соседей за то, что работа их — смотреть на звезды в большую трубу. А вот сосед­скую Мурку она любила, вози­лась с ней. Ей нрави­лось слушать, как кошка дышит ей в ухо: при­ставишь кошкин нос к своему уху, а та вздох­нет и замрет сначала, а потом задышит часто-часто; нос холод­ный, мокрый, усы щеко­чутся. В вос­кре­се­нье у кошки роди­лись котята. А в поне­дель­ник, когда Нинина мама, уходя на работу, торо­пливо гото­вила на кухне завтрак, сосед сказал ей, что сейчас будет топить котят.

— Только Нине не гово­рите, — попро­сила мать. — Ишь ты какая неженка, — сказал сосед.

Едва за Нининой мамой закры­лась дверь, он позвал Нину. На полу стояло ведро с водой.

— Посмотри, как я буду топить котят, — пред­ло­жил он девочке.

Девочка упала в обморок.

Гадок такой человек со всеми его фило­соф­ство­ва­ни­ями о том, что дети должны позна­вать жизнь, не быть нежен­ками. Это под­лость и жесто­кость. Сколько таких про­ис­ше­ствий ранят детскую душу!

Хорошее вос­пита­ние заклю­ча­ется в том, чтобы выра­стить детей гуман­ными людьми, гото­выми всегда защи­тить слабого. В детстве это начи­на­ется с защиты живот­ных, с жалости к птицам, даже к стре­ко­зам, бабоч­кам и цветам.

Двое детишек стоят у окна. Маль­чишке два года, девочке — четыре. Мама хло­по­чет на кухне — пора зав­тра­кать. Отец не отры­ва­ется от пись­мен­ного стола. Дети, при­жав­шись носами к стеклу, смотрят на улицу. И вот им уже надоело смотреть на улицу, они поймали бабочку, бив­шу­юся о стекло, оторвали ей кры­лышки и смотрят, как она ползает. Им инте­ресно. Сначала летала, а теперь вот ползает.

— Папа, мама! — в полном восторге взвиз­ги­вают дети. — Идите посмотрите!

Почему-то папе совсем не нравится смотреть на их игру.

— У мотылька крылья все равно что у вас руки, — говорит он. — Вам было бы приятно, если б кто-то сильный играл с вами так, как вы с бабоч­кой? Никому нельзя делать больно.

Дети рас­те­рянны. Хорошо, что они не услышат про­дол­же­ние раз­го­вора между роди­те­лями.

— Удив­ля­юсь, бывший танкист, а детей слюн­тя­ями растишь!

— Не слюн­тя­ями. Я не хочу, чтоб они были жесто­кими и бес­сер­деч­ными людьми. Сейчас они ничего не пони­мают. Им нужно объ­яс­нить. А вот если они начнут нахо­дить удо­воль­ствие в том, чтоб мучить слабых...

Это верно. Я целиком под­дер­жи­ваю в этом споре отца, а не жесто­кую маму. Сегодня ребенок вырезал перо­чин­ным ножом на парте имя друга, чтоб выра­зить свое хорошее отно­ше­ние к нему. Потом вырежет на дереве имя девушки, чтоб уве­ко­ве­чить свою любовь, сломает молодое деревце, чтоб попро­бо­вать силу мышц, пораз­мяться. Такой человек — дикарь. И повинны в этом взрос­лые, которые были рядом с ним в его детские годы и не удер­жали его. Не считали нужным удер­жать.

Самое печаль­ное, что и сегодня еще есть люди, которые не пони­мают, какую подлую роль играют они в жизни детей, уча их жесто­ко­сти. Рас­скажу об этом подроб­нее.

В одной москов­ской квар­тире вели­ко­воз­раст­ный хулиган в при­сут­ствии маль­чика зарубил топором его любимую собаку. Другой житель столицы, П. Тимо­феев, объявил собачку Любы Кара­се­вой «нечи­стой силой» и потре­бо­вал уда­ле­ния собаки из квар­тиры. О «деле Шустрика» писали в газете. Но това­ри­ще­ский суд домо­управ­ле­ния № 15 Моск­во­рец­кого района решил дело не в пользу ком­со­молки Кара­се­вой.

Я писал как-то в «Правде» об одном вете­ри­нар­ном враче, который похва­стался «мас­со­вым уни­что­же­нием хозяйственно-непо­лезных собак». Уни­что­же­ние про­из­во­ди­лось в при­сут­ствии детей. Сколько глу­бо­ких травм оста­лось после этой «кам­па­нии» в детских сердцах!

У моск­ви­чей в памяти убийство их общего любимца — лебедя Борьки. Рас­по­я­сав­ши­еся хули­ганы были сурово нака­заны.

В «Легенде об Улен­шпи­геле» есть такая сцена: Филипп Второй, еще мальчик, под­жа­ри­вает на огне живую обе­зьянку. Карл Пятый хочет нака­зать сына за жесто­кость, но инкви­зи­тор оста­нав­ли­вает короля: «Не нужно! Его высо­че­ство прославится сожже­нием ерети­ков».

Я вспо­мнил об этом, когда своими глазами видел, как десяти­лет­ние маль­чики, дети моих соседей, выта­щили из капкана мышь, бросили ее в печь и с любо­пыт­ством глядели, как она кор­чится в пламени.

В ответ на мое воз­му­ще­ние они искренне изу­ми­лись : «Что тут такого? Они же вредные!»

Скажешь роди­те­лям — в ответ снис­хо­ди­тель­ное удив­ле­ние (нашел, о чем бес­по­ко­иться!), шуточки, а подчас и «прин­ци­пи­аль­ное» воз­ра­же­ние: «Это неплохо — пускай зака­ля­ются».

Да ведь это закалка жесто­ко­сер­дия!

На улице можно увидеть такие сцены: здо­ро­вен­ный дядя под­тас­ки­вает багром к фургону соба­чонку, она захле­бы­ва­ется визгом, а идущие мимо школь­ники смотрят на эту картину, обме­ни­ва­ясь дело­ви­тыми заме­ча­ни­ями.

Это тоже закалка?

«Бывает, что живот­ных держат как игрушку для детей, — пишет мне А. Якимова из Сочи. — Как-то я увидела, что на базаре про­да­вали раненую пере­пелку. Молодая мило­вид­ная женщина хотела ее купить.

На мой вопрос, что она соби­ра­ется с ней делать, женщина ответила, что поку­пает птицу сынишке, играть.

— Но ведь он ее заму­чает, она же ранена, — воз­ра­зил я.

Поку­па­тель­ница снис­хо­ди­тельно улыб­ну­лась:

— Ну, это уж на его усмотре­ние! — и полезла в кошелек за день­гами.

Я поско­рей при­бавила поло­вину к сто­и­мо­сти пере­пелки и купила ее. Нужно было видеть, как раз­гне­ва­лась женщина! Она стала похожа на фурию, от ее мило­вид­но­сти и следа не оста­лось. Пере­пелку я выле­чила и выпу­стила на волю».

Какой вели­ко­леп­ный урок гуман­но­сти могла дать своему ребенку та мило­вид­ная мать, если бы посту­пила подоб­ным же образом.

В одном из писем, которое я получил в ответ на статью в «Правде», автор писал:

«...Сергей Михал­ков в статье при­во­дит такое разъ­яс­не­ние, что человек начи­на­ется с детства. (Именно в детстве дела­ется посев добра и зла... Мне только непо­нятно, о каком зле говорит ува­жа­е­мый нами бас­но­пи­сец?)

...Нужно ли про­во­дить уни­что­же­ние собак в при­сут­ствии детей?.. Лично я сто­рон­ник того, чтобы эту работу про­во­дить в при­сут­ствии всех жителей ферм, отде­ле­ний и цен­траль­ных усадеб сов­хо­зов и кол­хо­зов. Почему? Да потому, что такая мас­со­вая обра­ботка собак есть нагляд­ная агита­ция борьбы с гель­мин­то­зами чело­века и живот­ных. В работе должна участ­во­вать обще­ствен­ность. А почему об этом не должны знать дети?.. В таком духе мы должны вос­пи­ты­вать детей и моло­дежь, из которых в даль­нейшем могут выйти спе­ци­али­сты сель­ского хозяйства, а не слюнтяи...»

Вос­пита­ние «в таком духе» — это вовсе не вос­пита­ние. Это и есть нане­се­ние тяжелых пси­хи­че­ских травм детям. А для того чтобы стать спе­ци­али­стом сель­ского хозяйства, нужно учиться, а не смотреть, как у тебя на глазах убивают пса, который вчера кара­у­лил твой дом.

Никто не спорит, больных, заразных живот­ных нужно лечить или усып­лять. Но нельзя устра­и­вать из этого кро­ва­вые зрелища и созы­вать на них детей. Любые убийства не учат ничему иному, кроме жесто­ко­сти. Да, у взрос­лых людей есть обя­зан­но­сти, в которые нельзя посвя­щать детей, щадя их психику. Мало­лет­них не зовут смотреть на то, как при­во­дят в испол­не­ние при­го­вор суда. Вы никогда не встретите школь­ни­ков на бойне.

Человек сильный, муже­ствен­ный всегда добр и гуманен. У него не дрогнет рука застре­лить волка, пова­див­ше­гося в овчарню, но он не раз­ру­шит муравейника, потому что жаль уни­что­жать труд, хотя бы и нео­смы­слен­ный.

Недавно в наших газетах появи­лось сооб­ще­ние о приказе мини­стра рыбного хозяйства, запре­ща­ю­щем про­мы­сел в Совет­ском Союзе дель­фи­нов, высо­ко­ор­га­ни­зо­ван­ных, чрез­вы­чайно дру­же­люб­ных по отно­ше­нию к чело­веку существ.

Они не раз спасали уто­па­ю­щих, не покидая людей, попав­ших в ката­строфу во время шторма. Что же каса­ется собак, то это давние и пре­дан­ные нам друзья. Собака рядом с погра­нич­ни­ком, когда тот несет нелег­кую и опасную службу, выслежи­вая шпиона. Собака отыс­ки­вает чело­века, про­пав­шего в горах. А Лайка, Белка и Стрелка, Мушка и Пчелка, Ветерок и Уголек? Эти клички собак, отправ­лен­ных в космос, обошли стра­ницы всех газет. Так что отно­ше­ние чело­века к миру природы должно быть действи­тельно чело­веч­ным с детских лет.