«Портрет счастливого человека»
Портрет счастливого человека может быть составлен из таких ситуаций, в которых, вероятно, сам подросток переживал состояние счастья или наблюдал его у других. Преобладание ситуативных характеристик свидетельствует либо о низком уровне развития осознания собственных и чужих переживаний (например: «свадьба», «праздник День Победы», «сидишь вместе с компанией»), либо о наличии психотравмирующих ситуаций, избавление от которых позволит ребенку испытать и осознать эмоциональный комфорт (например: «когда родители не пьют», «когда мама не колется», «когда не бьют»). Последняя группа характеристик используется лишь детьми из приюта.
Подростки также прибегают к описанию счастливого человека через употребление индикаторов эмоциональных переживаний, например: «у кого хорошее настроение», «смех», «когда может веселиться», «улыбка», «радуется жизни». Однако мы обнаружили, что эмоциональные характеристики могут предъявляться не с позиции человека, испытывающего счастье, а с позиции внешней оценки (например: «радостный, всем улыбается, даже если грустно», «когда человеку на душе грустно, он может его рассмешить»), что говорит о проблеме установления причинно-следственных связей подростком, об отсутствии сформированной собственной внутренней концепции переживания состояния эмоционального комфорта.
В портрете счастливого человека мы выявили отражение трех типов ценностных ориентаций: «иметь», «быть», «позитивные межличностные отношения». У подростков, находящихся в приюте, у детей, лишенных родительского попечительства, и у приемных детей преобладает ценностная ориентация «иметь». Ценности «быть» и «позитивные отношения» используются во вторую очередь в равных долях. Установленное нами соотношение типов ценностных ориентаций позволяет говорить о преобладании пассивной позиции подростков при обретении состояния эмоционального комфорта. Возможно, блокирование их социальной активности обусловлено столкновением детей с тяжелыми психотравмирующими ситуациями (алкоголизм родителей, жестокое обращение с ребенком, смерть родителей и т. п.).
Методика «Портрет счастливого человека» предполагает рассмотрение счастья во временном аспекте. Так, мы выделяем этапы детства и взрослости, предлагая респондентам описать счастливого взрослого и счастливого ребенка. В ответах подростков были обнаружены три типа концепций счастья во временном аспекте: полное совпадение атрибутов счастья взрослого и ребенка, их частичное совпадение и несовпадение.
Полное совпадение атрибутов счастья взрослого и ребенка говорит, на наш взгляд, о неспособности подростков выделить условия достижения эмоционального комфорта на разных возрастных этапах. Несовпадение характеристик, вероятно, свидетельствует о жестком разграничении возрастных этапов в представлении детей, об отсутствии связи между детством и взрослостью, о несформированности базовых показателей переживания счастья. Частичное совпадение этих атрибутов является индикатором того, что подростком осознаются как базовые, так и специфически возрастные критерии счастья. Однако именно этот третий тип концепции счастья меньше всего представлен в выборке испытуемых из интерната и приемных семей, в то время как у детей из кровных семей данный тип концепции счастья является преобладающим.
Соотношение совокупности характеристик, отражающих собственное состояние подростка и выбранных из списков «счастливый взрослый» и «счастливый ребенок», к общей совокупности характеристик, представленных в этих списках, равно 1 : 2. Среди детей, лишенных родительского попечительства, 43% отмечают минимальное количество имеющихся у них атрибутов счастливого человека, что может быть интерпретировано как «я несчастлив», в то время как лишь 17% подростков, воспитывающихся в кровных семьях, можно отнести к этой категории. Последние в описаниях собственного состояния почти во всех случаях указывают на неудовлетворенность семейными и дружескими отношениями, на проблемы, связанные с эмоциональной депривацией.
Из числа детей, находящихся в интернате, к категории «я счастлив» могут быть отнесены приписавшие себе максимальное количество характеристик счастливого человека. Общим для них явилось отсутствие указания на наличие семьи как атрибута счастья.
Если в описании счастливого человека отражены представления подростков об условиях переживания эмоционального комфорта, то в беседе об одиночестве подросток транслирует представления о ситуациях неудовлетворенности социальных потребностей и связанных с ними негативных переживаниях.
Беспомощность подростков и психологическое консультирование
Беспомощность как состояние
Cлово беспомощность связано с тремя основными смысловыми аспектами: не могу справиться сам, не получаю или не могу попросить помощи от других, нахожусь в дискомфортном состоянии. Всем знакомо болезненное чувство беспомощности: на вызов реальности человек не способен ответить действием. В этом состоянии слабо осознается внешняя ситуация, но отчетливо звучит внутреннее «нет», означающее отказ от деятельности ввиду неблагоприятного прогноза любых действий.
Это состояние у детей и подростков обычно связывается с конкретными сферами жизни: затруднительные ситуации, отношения с родителями, отношения с противоположным полом, учеба, деньги, болезнь близкого человека, здоровье, планирование (поведение во времени) и т. д. У отдельных детей беспомощность выступает как доминирующее чувство (состояние, способ реагирования) — почти во всех сферах.
Состояние беспомощности детей часто обращает на себя внимание родителей. Отказ беспомощного ребенка от решения задачи срабатывает раньше, чем его ориентировочная реакция, так что ответ «я не могу» можно получить на задание, которое ему заведомо посильно.
Беспомощность — трансовое или измененное состояние сознания. Это проверяется прямым воздействием: если в процессе терапии клиенту предлагается: «Вспомни то состояние беспомощности, в котором ты был тогда, побудь немного в нем», — то наблюдается состояние, которое характеризуется как частичная потеря контакта с реальностью. Такие состояния хорошо описаны в современной литературе по гипнотерапии.
Беспомощность может быть устойчивым состоянием. В современном быстро изменяющемся обществе России часто встречаются люди, имеющие существенные трудности в выборе своего поведения, отношений, способов реагирования. Их ответом на вызовы реальности является капитуляция, отказ изменить себя. В этом контексте беспомощность является проблемой практической, требующей не только исследования ее истоков, условий возникновения, но и методов психологической коррекции или терапии.
Есть основания считать эту проблему первостепенно значимой для психологического обеспечения любой работы с детьми. Ниже мы дадим необходимые ссылки на два из таких оснований. Это, во-первых, связь беспомощности с психосоматическими заболеваниями и, во-вторых, — с проблемами зависимостей, такими, как алкоголизм и наркомания.
Беспомощность как регрессия
По-видимому, переход от обыденного употребления слова «беспомощность» (Hilfslosigkeit) к употреблению его как термина произошел благодаря 3. Фрейду. Состояние беспомощности, по 3. Фрейду, есть нечто объективно данное — это состояние новорожденного, в котором ребенок не способен к упорядоченным и эффективным действиям, — двигательная беспомощность. Если же некоторая потребность порождает напряжение и управлять ею психика пока еще не в состоянии, то это было обозначено Фрейдом как психическая беспомощность.
Мысль об изначальном состоянии беспомощности лежит в основе нескольких направлений психоанализа. При теоретическом осмыслении страха Фрейд рассмотрел утрату и разлуку, приводящие к накоплению напряжения и возбуждения, с которыми субъект не может справиться, как признаки «внутренних опасностей».
Состояние беспомощности младенца предполагает полную зависимость его от матери и оказывает сильнейшее влияние на структуру его психики в плане отношений со взрослыми. Состояние беспомощности субъективно есть прообраз (аналог) травматической ситуации вообще: Фрейд говорит об утрате или разлуке, приводящей к напряжению, или о возбуждении, с которым субъект не справляется в связи с описанием состояния беспомощности. Наконец, как Фрейд, так и другие авторы указывают на краткость периода внутриутробного развития человека, приводящую к беспомощности младенца.
Беспомощность как результат репрессивного обучения
Концепция обученной беспомощности (helplessness) была предложена в начале 70-х годов американским психофизиологом М. Селигманом. В первых экспериментах с животными были созданы условия, сочетающие наказание с безвыходностью. Если после этого животное помещали в ситуацию, когда оно могло избежать наказания и найти выход, то оказывалось, что поиск этого выхода животное не производит. Исследования на людях подтвердили эти результаты. Затем обнаружилось, что обученная беспомощность имеет тенденцию к генерализации, то есть будучи получена в одном процессе, она может распространяться на другие.
Основное объяснение феномена обученной беспомощности поначалу сводилось к неуправляемости. Человек в травматической ситуации, как и животное, обучается тому, что конечные результаты не зависят от его действий, и затем ожидает этого в ситуациях «вызова». Ожидание приводит к развитию мотивационных и когнитивных последствий: снижается мотивация к поиску действий, которые могли бы изменить ситуацию, и снижаются прогностические возможности относительно влияния своих действий на ситуацию. Было доказано, что защитой от этого обучения служит опыт побед, то есть опыт состояний и поведения в случаях, когда удается контролировать ситуацию. Таким образом, обученная «способность побеждать» также генерализуется и может влиять терапевтически на обученную беспомощность. Эта идея изменения беспомощности в теории Селигмана прямо указывает на важность понимания динамики состояний управляемости — неуправляемости, включая эмоциональный аспект процессов (радость при победе, достижении успеха и огорчение при неудаче).
В последующие годы это направление исследований бурно развивалось. Были получены значительные результаты о связи беспомощности с развитием депрессии и возникновением и ростом злокачественных опухолей. Появилась усовершенствованная модель обученной беспомощности, использующая понятие объяснительного (атрибутивного) стиля. В этой модели важно объяснение, к которому прибегает человек для ответа на вопрос о причине беспомощности. Если причина приписывается себе, а не ситуации, если причина глобальна, то есть обусловлена общими характеристиками внутреннего или внешнего мира, и наконец, если стабильна (действует и будет действовать всегда), то можно ожидать большей устойчивости обученной беспомощности, и более широкой генерализации, и большего снижения самооценки, чем в случае выбора других полюсов.
Беспомощность как отказ от поисковой активности
Другая концепция беспомощности — как отказа от поиска — была развита московскими психофизиологами В. С. Ротенбергом и В. В. Аршавским. В ее основе лежит понятие поисковой активности — биологически обусловленной формы поведения животного в условиях неопределенного прогноза. В поиске животное старается изменить ситуацию действием и на каждом шаге учитывает (воспринимает) изменения. Противоположным поиску является стереотипное поведение, когда цепочка действий, будучи запущена, выполняется уже без отслеживания внешних и внутренних изменений.
В рамках этой концепции сфера исследуемых вопросов была существенно расширена. В работах В. С. Ротенберга и его сотрудников были изучены соотношения между отказом от поисковой активности и нарушениями сна, межполушарной асимметрией при этих нарушениях, психосоматическими заболеваниями, злоупотреблением алкоголем и т. д. Психодиагностический инструментарий для изучения сформированности некоторых вариантов отказа от поиска (капитуляции) описан в нашей работе «Диагностика и психотерапия детей групп риска» (СПб., 1998). В общей ситуации вопрос о психологических методах диагностики отказа от поиска, повидимому, не решен.
В целом, следуя положениям, выдвинутым В. С. Ротенбергом и его сотрудниками, мы можем констатировать, что концепции обученной беспомощности и отказа от поиска являются в настоящее время одним из наиболее разработанных подходов для объяснения патогенеза депрессий и психосоматических заболеваний. Согласно этим теориям отказу от поиска непосредственно предшествуют потеря возможности построить адекватный прогноз результатов деятельности в ситуации с неопределенным исходом, переструктурирование мотивационных процессов и рост эмоционального напряжения из-за невозможности достичь успеха.
Заметим, что ребенок развивается, используя важнейшую для него форму поисковой активности, — игру. Отказ от игр является важным симптомом нарушений развития. В частности, проблема изоляции у детей из дисфункциональных семей характеризуется заменой социальной (ролевой) игры на предметную игру. Моделью отношений для такого ребенка являются физические отношения, контакт с незнакомыми людьми для него болезнен, а выход из нездорового состояния беспомощности часто находится в предметной творческой активности (музыка, рисунок и т. д.), которая компенсирует, но не заменяет социальную поисковую активность.
Стратегия избегания
Подростки, предпочитающие избегание, стремятся как можно скорее устранить конфликтную ситуацию, поэтому отказываются от реализации собственных интересов, не участвуют в принятии решения.
При возникновении конфликтных ситуаций 75% таких ребят вообще не склонны отстаивать свою точку зрения («когда у нас дома случаются конфликты, я стараюсь их разрешить тем, что в них не участвую», «когда мои родители сердятся на меня, я объясняю, что с каждым бывает», «когда мои родители заставляют меня делать то, что я не хочу, то я делаю это через силу»).
Подросткам из этой группы свойственна внимательность по отношению к родителям: «по-моему, самое главное, чтобы родители были счастливы», «...жили в согласии» (75%).
При этом свои отношения с родителями считают нормальными 50% подростков; «похожими на бокс» — 25%; конфликтные отношения только с одним из родителей имеют 25%.
Уступая и приспосабливаясь, эти ребята отнюдь не во всем согласны с родителями. Только 30% из них считают, что родители в основном правы. Они хотели бы, чтобы родители больше помогали им, уделяли больше внимания, чаще ставили себя на их место. То есть они хотели бы изменить свои отношения с родителями, но ждут, что родители сделают это за них.
Привычка, что родители все решают за подростков, приводит к перекладыванию ответственности, неумению отстаивать свои интересы.
Анализ высказываний показал, что 50% подростков этой категории ориентированы на совместную деятельность с родителями («я люблю, когда дома вся семья», «когда у нас дома праздник, я помогаю маме» и т. п.). Остальные 50% предпочитают уклоняться от взаимодействия («я люблю, когда дома никого нет», «...когда я одна, и меня никто не трогает»).
Сферами, в которых конфликты переживаются наиболее остро, являются взаимоотношения с родителями (отцом и матерью), а также с одноклассниками. Причина конфликтов с родителями представляется в отсутствии взаимопонимания и недостаточной свободе: «отец редко входит в мое положение и не понимает меня», «отец бывает груб», «отец не хочет узнать меня ближе», «отец бывает нетерпим и несдержан», «мать не понимает меня», «у нее другая точка зрения на жизнь», «она дает мне мало самостоятельности» (66%). Такие отношения тяжело переживаются, в ответах можно проследить желание изменить сложившийся стиль поведения, изменить себя («сделал бы все, чтобы изменить себя и свою жизнь»).
Это же отражается и во взаимоотношениях с одноклассниками: «я боюсь стать объектом насмешек», «я часто растеряна и подавлена», «одноклассники не общаются со мной», «я хочу стать значимым человеком» (38%).
Стратегия приспособления
У подростков, предпочитающих приспособление, особенности самооценки выражаются в безразличии к собственному Я, тенденции к недооценке своей духовности, сомнении, непонимании себя, чувстве вины, неустойчивости образа Я. Ввиду заниженной самооценки они ожидают, что окружающие будут воспринимать их негативно, в первую очередь замечая недостатки, а не достоинства. Поэтому, выбирая приспособление, они действуют совместно с другими и не пытаются отстаивать собственные интересы.
Выбирая данный стиль отношений, «уступчивые» далеко не всегда искренне принимают интересы другой стороны. Однако стереотип отношений, при которых родители берут ответственность на себя, настолько селен, что сами подростки и не пытаются что-либо изменить, ожидая справедливости со стороны родителей. Причины конфликта они склонны искать в себе самих, в своем неправильном поведении или неумении объяснить, доказать правомерность своих интересов.
Скорее всего, здесь мы имеем дело с еще более яркой тенденцией к предрешенности. Кризис явно не пережит, ценности если и интериоризованы, то еще не получили настолько серьезного статуса в структуре личности, чтобы ей решиться на преодоление трудностей общения на пути реализации собственных интересов, как это пытаются делать предпочитающие соперничество либо сотрудничество. Даже ценность межличностных отношений не столь высока, чтобы разделить интересы других, попытаться достичь взаимопонимания. Скорее неуверенность в своих силах приводит к вынужденному выбору позиций другого, чем искреннее разделение его интересов. Отсюда единственный выход: переложить ответственность на других и ожидать от них изменения позиций в сторону справедливости.
Подростки, выбравшие избегание, больше других переживают из-за споров и конфликтов в семье. Это в равной мере относится и к конфликтам между родителями, и к конфликтам родителей с детьми.
Выяснилось, что им свойственны довольно противоречивые суждения о своих родителях. С одной стороны, они утверждают, что родители часто ругают их, дают им мало свободы и недостаточно их понимают, а с другой — что отношения с родителями у них нормальные, и на месте своих родителей они вели бы себя так же. Вероятно, из-за своих противоречивых отношений они не делают попыток решать проблему, предпочитают самоустраниться.
Высказывания подростков, которые в конфликтных ситуациях предпочитают избегание, указывают на стремление уйти от какого-либо взаимодействия в семье: «лучше всего я чувствую себя дома тогда, когда никого нет», «...когда я сплю», «я получаю большое удовольствие, когда дома тихо и меня никто не трогает» (67%).
Основную причину конфликтов с родителями подростки видят в проблемах с учебой (60%).
Такие подростки предпочитают не высказывать свою точку зрения из-за боязни быть непонятыми или осмеянными, не осознают себя участниками взаимодействия в семье, не видят своей роли в разрешении конфликта: «когда у нас дома конфликт, я стараюсь не быть на том месте», «...я запираюсь в комнате», «когда мои родители сердятся на меня, то я с ними не разговариваю, пока все не уляжется», «...я не обращаю внимания» (66%).
Согласно результатам исследования половина из этой категории подростков признают у себя соответствие желаемых и реальных личностных качеств, половина — их полную противоположность. Их образ Я неустойчив, хотя эмоциональная самооценка достаточно выражена. Подростки, предпочитающие избегание, как правило, испытывают сомнения в понимании себя, занижают свои возможности, поэтому уходят от принятия ответственности за решения, не стремясь удовлетворить ни свои интересы, ни интересы другого. При этом некоторые из них отмечают, что отношения с другими в целом хорошие, проблемы отсутствуют.
Безусловно, требуется более дифференцированный анализ переживаний и поведения данной категории подростков. Вероятно, процесс эгоидентификации в этой группе идет разными путями. У подростков, имеющих тенденцию к сближению реального и идеального Я, можно предположить диффузную идентичность. Согласованность в структуре ценностей в целом достигнута, кризис пережит, однако ранги как собственных интересов, так и отношений с другими столь невысоки, что это не порождает какой-либо активности для решения возникших противоречий. Такие подростки оценивают свои отношения с другими как нормальные, «проблем нет». Другая же половина испытуемых, у которых существенные расхождения реального и идеального Я, очевидно, еще переживают кризис и поэтому не могут сделать выбор, свои цели или же отношения с другим человеком для них важнее. Возможно, именно для этой группы подростков характерны переживания и высказывания, указывающие на тягостность и «невыносимость» конфликтов. Налицо признаки моратория на идентичность, и те и другие ценности в какой-то степени интериоризованы, но выбор из альтернатив пока не сделан.